---

В тот грозный 41-й год…

В память об отце Александре Васильевиче Спиридонове,
пропавшем без вести в 1942 году

В тот грозный сорок первый год
Все эшелоны шли на фронт.
В огне горела вся страна
Шагала по Земле война.

Повестка ночью к нам пришла,
Она на фронт отца звала.
Ее привез нам верховой,
Красноармеец молодой.

Я помню рано поутру
Дождь барабанил по стеклу,
Тревога помешала спать,
В слезах топила печку мать:
– Пойдет кормилец скоро в бой,
Останется ли он живой?

Играть нам, детям было лень.
Отец в гостях последний день.
И каждый бегал, приставал,
Отцу покоя не давал:
– Ты сказку мне не досказал!
– Мы не читали по слогам!
А дочка малая врагам грозила:
– Папу не отдам!

А он ушел… и навсегда.
Прислал нам с фронта два письма.
Писал в последнем:
– Рвусь домой,
Был ранен. Скоро снова в бой.

В сорок втором пришла беда:
И стала наша мать – вдова.
В селе старушки все подряд
«Сиротками» нас стали звать.
О, сколько горя и невзгод нас ожидало у ворот!

Все пережили, наконец,
Мы стали старше, чем отец.
Вот и Победе – 80!
А мы все не устали ждать:
– Вот-вот вернется он домой,
Как прежде, сильный, молодой,
Вот дверь входную распахнет
И, долгожданный, в дом войдет!
Бесплодная моя мечта…
Он не вернется никогда!
Но память детская сильна,
Все возвращает нам сполна.

Смотрю я фильмы про войну,
В солдатах папу узнаю,
Вот он шагает на войну
С друзьями в боевом строю.

Вот пулемет его строчит,
А тут он раненый лежит,
А там со связкою гранат
Метнулся под фашистский танк.

Нет, он не умер! Он живой!
Ведет с врагами вечный бой…
Дожить бы нам до той поры,
Не знать бы нам такой беды,
Что там, где рвется небосвод
Война проклятая живет.
Доводит алчностью своей
До истребления людей.
Все сеет по Земле сирот, –
Свой урожай кровавый жнет.

 

Нет войне

Мир, охраняя на земле, жизнь, защищая на планете,
Мы говорим: – Не быть войне! И это завещаем детям.
Далеко видим дым войны, он часто кружится на нами.
Гасите, люди, очаги, пока не разгорелось пламя!

Пускай цветут кругом сады, одетые листвой кудрявой.
И пусть поют в них соловьи для всех, как для влюбленной пары.
Пускай раскинутся поля бескрайней нивой золотою,
И расцветет сама Земля, невестой станет молодою.

У каждого свои мечты, свои дела и их свершенья,
Все хочешь в срок исполнить ты, и я спешу без промедленья.
Устали люди от войны, от взрывов бомб, от грома пушек,
А дети в детстве жить должны, не отрываясь, от игрушек.

 

Дума на старом военном кладбище

Лишь деревья шумят над могилами дедов и внуков,
Прах забытый не трогает смена времен.
Тут навеки уснули и боль, и разлука,
Тут не слышится шелест победных знамен.

Спят сыны боевые в заброшенном мире.
Не тревожит никто долговечный покой,
Только ветер играет на сломанной лире
Гимн о том, что был каждый когда-то живой.

Но не вечное сердце в груди у них билось,
И беду они встретили прямо в упор.
Всем им верилось в счастье, всем нежно любилось,
И служилось себе и стране не в укор.

Спите, спите, отцы и друзья молодые!
Вы достойно прошли вам намеченный путь.
Пусть земля, по которой вы в жизни ходили,
Орденами вам ляжет на мнимую грудь.

Не тревожьтесь, герои! В ваш дом нелюдимый
Не ворвется внезапно враг ярый, лихой.
Неусыпно стоит на заросшей могиле знак надгробный,
Он друг ваш и ваш часовой.

 

Дума о войне

Не тревожу тебя, Дума ясная.
Ты спокойно решай дела мирные.
Горе я разделю, утолю печаль
Со своей одной думой горькою.

Разгулялась Война снежной вьюгою.
Стыд, рассудок в разгуле теряет.
С неразлучной Смертью, подругою
Каждодневную тризну справляет.

Нет уж сил никаких, нет возможности
Накормить, напоить ее досыта.
Чем ни больше пьет, ест, тем безумнее,
Ненасытней, наглее становится.

Разгорелись глаза ее алчные,
Полыхают – горят щеки красные,
Оглушительной просит музыки:
Подавай женихов ей молоденьких.

На пиру у нее в танце кружатся
Нищета, обман, месть, разбой лихой.
А Террор, злодей, с Наркоманией
Поют песни ей погребальные.

Стон, надрывный крик всюду слышатся,
Пеньем, плачем Война упивается.
Жены – матери, девы юные –
Все горючей слезой умываются.

Просит грозный отец непутевую
Возвратиться в дом, успокоиться.
Убегает она, непокорная,
Продолжает гулять, где ей хочется.

Дикой яростью ослепленные
Две подруги идут рука об руку
В страхе – ужасе, чтоб не встретить их,
Весь честной народ разбегается.

Где пройдет Война, там кровь алая
Уж ручьем бежит в землю – матушку.
Загремит оркестр – дома рушатся,
Все пожаром – огнем   занимается.

Все от страха бегут в края дальние,
Все хотят найти, что потеряно.
Молодые бегут, чтоб детей спасти,
Старики бегут за могилами.

Лишь солдату искать – терять нечего.
Неразлучна с ним Война- суженая.
Новый дом ему гарантирован,
Смерть – подруга дает все вне очереди.

Ой, ребятушки, сыны родные!
Что ж повесили вы головушки?
Закружила вас Война лютая,
Из объятий Косой вам не вырваться.

До какой поры Война буйная
Собираешься ты куражиться?
Сколько можешь ты, Смерть – разлучница,
Сыновей отнимать у кормилицы?

Полно, бравые, на пиру гулять!
Смерть гоните подальше, нечистую.
Полно кровь проливать и Войну ублажать.
Вы убейте ее, ненавистную!

 

В грозу

За окном гроза шумит,
На кровати дед лежит,
Дождик дробью бьет в стекло,
Спит притихшее село.

Только деду не уснуть:
Ломит спину, давит грудь.
Гулкие раскаты грома
Ветерану так знакомы.

Слышит он: гремит не гром –
Залпы пушек за окном.
В облаках седого дыма
Мчатся танки по Берлину.

Там идет кровавый бой.
Кто останется живой?
Все кругом дымит, горит,
Залпы пушек рвут гранит

Вот опять ударил гром, –
Снова залпы за окном.
Он в Москве. Гремит салют,
В День Победы пушки бьют.

Вот он сильный, молодой
Возвращается домой.
Выбегает сын навстречу,
Жена падает на плечи.

На пороге мать стоит:
Не находит слов – молчит.
А ему и слов не надо:
– Слава Богу – мать живая!

Светит молния в окно.
Это было так давно…
Где же ты, лихое племя? –
Спрятало куда-то время.

Дождик дробью бьет в стекло.
Сном девятым спит село.
Ветеран один не спит,
За окном гроза шумит.

20.03.2006 г.

 

Мужчина – пограничник

Живет на Земле мужчина
Не старый, не молодой.
С лицом без единой морщины,
С ясной седой головой.

Не хрупкого телосложенья,
Осанист, в плечах широк,
Спокоен и ловок в движеньях,
От вредных привычек далек.

Не любит он криков и ссоры,
В сердцах не задетый никем,
Любые вопросы и споры
Решаются им без проблем.

А если уж что и случится,
Душой он кривить не привык,
Забудет устава страницы,
Все выскажет вам напрямик.

Блестят офицера погоны.
Военная форма к лицу.
Вся жизнь – кабинет, полигоны,
Занятия на плацу.

Высокое звание носит,
В душе остается дитя.
Любому, кто помощи просит,
Он в жертву бросает себя.

Трудна кабинетная служба:
Компьютер, ноутбук, интернет.
Все важно, все экстренно нужно,
Докладам конца – края нет.

И в будни, и в праздник – так нужно –
Звонит, не смолкая, звонок:
Идет пограничная служба, –
С ней масса забот и тревог.

Нельзя пограничнику медлить,
(Он знает повадки врага)
Все меры принять не замедлит,
Чтоб не случилась беда.

Он враг панибратства и лести,
Корысти в нем нет никакой.
Со знанием долга и чести
Ведет молодых за собой.

Мать сыном по праву гордится:
Все есть в нем, что можно желать.
Он знает законы границы,
Он учит страну защищать.

Народ трудовой, будь спокоен!
Сынами такими гордись!
Покой твой хранит честный воин.
Ты в ноги ему поклонись.

Июнь, 2006 год

 

Послание отцу, Спиридонову Александру Васильевичу, пропавшему без вести в 1942 году

К 80-летию со Дня Победы

Сегодня снова я тебя
Во сне увидела, отец…
Как долго я тебя ждала,
И ты вернулся, наконец!
Стоишь веселый, молодой.
Я знала, знала – ты… живой!

Ко мне ты руки протянул,
Рывком я бросилась к тебе,
Но образ сердцу дорогой
Пропал бесследно в пустоте.

Кричу: – Постой! Не уходи!
Хочу о многом рассказать,
Хочу родное слово «папа»
Я бесконечно повторять.

За эти прошлые года
Случилось многое у нас.
Ты в 41-м сына ждал, –
Опять девчонка родилась.

Уже ее в живых не стало,
В тот мир ушла она давно.
Она двух дочек воспитала
И трое внуков у нее.

А дочка старшая твоя
Опорой матери была.
Она была не только няня:
Стирала, штопала, пекла.
В 15 лет – еще ребенок –
Уж в домработницы пошла.

Зимой, в трескучие морозы,
Когда деревня вся спала,
Они вдвоем, на пару с мамой,
В лес уходили по дрова.

А я за «няню» оставалась,
Качала люльку, пол мела,
Посуду мыла и тихонько
Я слезы горькие лила.

Я на тебя, папа, в обиде.
Ты помнишь, как спросила я:
– Когда придешь?
Ты мне ответил:
– Денечка, может, через два.

А эти муки ожиданья
Годами длятся – не два дня!
И стала старше тебя втрое
Я, дочь, любимица твоя.

Не поняла я шутки горькой,
Что ж! Несмышленышем была.
Не понимала смысла даже
Такого слова, как война.

О! Как я сразу повзрослела
И как я быстро поняла,
Что слезы мамы, голод, холод,
Болезни, смерть и нищета,
Работа, по плечу лишь взрослым,
Сиротство – это все война!

Война у нас украла детство,
Лишила радости, тепла.
Твоя, по счету третья дочка
От истощенья умерла.

Мы очень часто голодали
Без соли в горло суп не шел,
И мама, плача, повторяла:
– Скорей бы уж отец пришел!

А было, что в сердцах и скажет,
Кляня несчастную судьбу:
– Женился что ль он там?
А, может, давно уж где-нибудь в плену?

Мы чутким сердцем понимали,
Как тяжело и горько ей.
Наследство было небогато:
Всего лишь четверо детей.

И про себя она забыла,
Старалась сделать все, успеть
Нас воспитать, своих девчонок,
Чтоб не пришлось за них краснеть.

Как тяжела ты, вдовья доля!
Ничуть не легче смерть была,
В страданьях, в 53 года,
Она от рака умерла.

И до последнего дыханья,
Хотя и близок был конец,
Она надежды не теряла,
Она ждала тебя, отец!

Приказ райкома комсомола
Никто не в силах нарушать.
На торфяные разработки
Сестру послали в Ленинград.

Там, на Синявинских болотах,
Тянула лямку день за днем.
В воде стояла по колено
Под ветром шквалистым, дождем.

По тем местам война гуляла
Прошло с тех пор лет пять всего.
Девчонки часто находили
Приметные следы ее.

В траве отстрелянные гильзы
Им попадались, котелки,
Осколки мин, патроны, фляжки,
Колючей проволоки мотки.

Пришлось сполна хватить всем лиха
И испытать немалый страх,
Когда брикеты торфяные
В карьерах стали нарезать.

Однажды выкопали ящик.
Патронов двадцать было в нем,
Кусок истлевшей плащ-палатки
Почти был сплошь пробит огнем.

А раз лопаты натолкнулись
На что-то твердое. И вот,
Когда преграду окопали, глядят:
Станковый пулемет!

Потом выкапывали кости,
Носили их на бугорок.
А вот и череп: провалились
Глазницы и оскален рот.

Нашли и сумку полевую,
В ней письма – их не прочитать!
Безжалостно размыты строчки.
Кому же их адресовать?

Зато флакон духов не тронут.
В нем аромат благоухал.
Погиб хозяин бережливый…
Подарка он не передал.

А, может быть, флакон подарен
Бойцу подругой иль женой…
Стояли девушки, гадали:
– Боец был, видно, молодой.

Какие страшные сюрпризы
Нам приготовлены войной!
Никто не думал, что в карьере
Граната спит спокойным сном.

Нарушен был девятилетний
Ее незыблемый покой.
После раненья двух подружек
Сестру отправили домой.

Рассказ ее про те находки
Меня всех больше поразил.
Я знала, папа, что на фронте
Ты пулеметчиком служил.

Быть может, эту плащ-палатку
Ты на плечах своих носил,
И этим самым пулеметом
Врагов неистово косил.

И, может быть, могила эта,
Что на Синявинских полях
От нас навеки схоронила
И упокоила твой прах…

Прости, отец! Мы, твои дети,
Тебе ни в чем не помогли.
Не знаем, где твоя могила.
Искали, ищем… не нашли!

Теперь ты «без вести пропавший»
Потерян в мертвых и в живых.
Ты слышишь? Та же участь злая
Постигла и друзей твоих.

О них нам тоже неизвестно.
Мы только знаем, что в село
Из сорока семи ушедших
Вернулось пятеро всего.

Но ветераны всех вас помнят,
Не забывают о войне.
Да жаль, что их в живых осталось
Не так уж много на Земле.

И благодарные потомки
Вам честь и славу воздают.
Торжественно и громогласно
Гремит их праздничный салют.

Гремит он в честь живых и мертвых,
Чтоб люди помнили всегда:
Была у нас беда большая
И страшная беда – война.

Война окончена – не вправе
Живой такое утверждать,
Пока не найдены могилы
Пропавших без вести солдат.

 

Воспоминания о детстве

Часть 1. Военная нужда

Дети войны, вы выросли без ласки,
На свет явились в 41 год.
Ушли отцы, надев шинели, каски,
Оставив матерям полусирот.

Я улетаю мыслями далеко,
А кажется, что было все вчера.
Детей повестка ранила глубоко:
С ней сказка недосказанной ушла.

Осталась мать наедине с бедою:
Три ненасытных, жадных детских рта,
Старик – отец с безумной головою
И ты во чреве билась – не спала.

До своего рожденья, видно, знала,
Что выпадет нелегкая судьба.
Тебя давно ждала и поджидала
Мать – крестная – военная нужда. 

Она тебя в лохмотья пеленала,
о-своему спасала от невзгод,
Хлеб несоленый  с лебедой жевала,
Совала соску в твой кричащий рот.

Она нас всех слезами умывала,
Спать не давала даже по ночам,
Чуть свет с постели маму поднимала,
Толкала к печке да к сырым дровам.

Завидовать подруге заставляла:
На фронт не взяли старого отца.
И дочь его в обновках щеголяла
И пышки с маслом ела без конца.

А мы картошку ели и считали:
По  скольку штук достанется на рот,
Но долей никого не обделяли, –
Сознательный и добрый рос «народ».

Еще, вдобавок, как-то ухитрялись
Тебе кусочек от себя урвать.
И щедростью своей не восхищались:
– Малышке надо силы набирать.

А ты была нам куклою живою:
Баюкали, качали на руках
И уливались горькою слезою,
Когда роняли на пол второпях.

Весной в деревне сильно голодали,
Сгоняла смерть на кладбище людей.
Но нас старушки добрые спасали,
Подкармливали, берегли детей.

Поддерживали мамины подружки,
Картошку, свеклу в фартуках несли.
За горсть муки, за молока полкружки, –
Поклоны их могилам до земли!

Спасенье только в мае наступало:
Росла крапива, щавель шел стеной.
Мы зелень эту ели до отвала
И распухали, словно на убой.

В полях, бывало, днями пропадали.
«Горючку» рвали, полевой чеснок,
Как парус в море, в зеленях ныряли,
Что урожай топтали – невдомек.

Кощунственный поступок совершали:
(Простить за это нас не каждый мог),
Из борозды колхозной выбирали
Картошку семенную и горох.

Сестрица! Ты тогда еще не знала,
Как преданно служила нам нужда.
Мы прятаться старались, убегали,
Она же по пятам за нами шла.

Часть 2. Наш дом. Печка

Кирпичный дом стоит перед глазами,
Насквозь углами промерзал зимой.
В нем стены плакали холодными слезами,
Не высыхали даже в летний зной.

Давным-давно он дедом был построен,
И жизнь в нем полной чашею была,
На зависть людям был благоустроен,
Тут мама до замужества жила.

Но по ошибке дед бы раскулачен,
Все отобрали у середняка.
Ущерб так и остался не оплачен,
Мораль и долг пустили с молотка.

И от уютного гнезда большого
Осталась только горница одна.
Соорудил в ней печку бестолково
Нам мастер из соседнего села.

Полгорницы собою занимала, –
Всю середину западной стены.
Огромными проемами зияла
И с северной, и с южной стороны.

Чем только мать ее не загружала!
Торф, уголь, и дубовые дрова –
Все с аппетитом пламя пожирало,
А в доме так и не было тепла.

Мать проклинала мастера и печку,
А, может, они были ни при чем,
Стоял наш дом незащищенной свечкой:
Ветрам открытый с четырех сторон.

В дожди худая крыша протекала,
Валился сплошь прогнивший потолок.
Одна лишь печка от беды спасала, –
Сухой, надежный в доме островок.

Зимой, когда за дверью пела вьюга,
И ветер завывал в печной трубе,
Милее печки не было нам друга,
Мы там сидели, как птенцы в гнезде.

А чтоб тепло от нас не убегало,
Мы, дети, его свято берегли:
Проемы закрывали одеялом,
Устраивали Африку внутри.

Снимала печка с нас любые стрессы,
Дарила всем блаженство и покой.
Она, как врач, нам делала компрессы,
Простуду, боль снимала, как рукой.

Нам всем троим одна служила няня, –
Девчонка – наша старшая сестра.
Девятилетней мама доверяла
«Секреты» все, домашние дела.

Мать на работу уходила рано
И дверь за нею – сразу на крючок!
Наказы няня выполняла рьяно:
Команду всю на печку – и молчок!

И первым делом – накормить Валюшу,
А мы, «большие» можем подождать.
Сначала надо вымыть руки, уши,
И за собой постель свою убрать.

Часть 3. Детский страх

Кого тогда мы только ни боялись,
И напугал нас случай непростой:
Однажды в сумерках к нам постучались,
Пришло солдат пятнадцать на постой.

Их бригадир колхоза к нам направил.
(Просторная и чистая изба),
Но обстановку, видно, не представил:
В разведке, видно, не был никогда.

Ввалилась эта шумная громада
И растворила нас, как соль в воде.
И объяснять тут ничего не надо:
Мы потерялись в собственной избе.

Мы первый раз воочью увидали
Шинели, каски, сумки и ремни,
Солдаты теплой встречи ожидали,
Кто сел частушку, кто читал стихи.
А мы расправы скорой ожидали:
(Вмиг самолеты вспомнили с крестом):
– Наверно, нас фашисты увидали,
Когда мы им грозили кулаком.

Что было духу мы в бега пустились,
Никто не думал жать на тормоза,
Клещами в юбку мамину вцепились,
На разные запели голоса.

И по тому, как мы гостей встречали
Понятно стало каждому бойцу,
Что тут они немного перебрали,
Что шутки в этом доме не к лицу.

И за порыв минутного экстаза
Пришлось им всем прощения просить.
Мешки с плечей все поснимали разом,
Тушенкой, хлебом стали нас кормить.

Рука мужская отдыха не знала,
Недельный праздник подарила нам
Соломы из колхоза натаскала,
Пришел конец неколотым дровам.

Кормила вкусным салом за обедом,
Носила воду и блины пекла,
Крутила «козью ножку» с нашим дедом,
Нас по головкам гладила она.

Часть 4. Воспоминания из школьной жизни

Далеко лето укатило, ступила осень на порог.
Детей за парты усадила, заставила учить урок.
Двойная матерям забота: топили печки по утрам,
Коров  доили, чад кормили, учили их по вечерам.

Вдали от нас война гремела, бродила по дворам нужда,
Но безотцовщина не смела пробыть вне школы даже дня.
В ненастье, в добрую погоду, поспешно выйдя со двора,
Тянулась ручейками в школу игриво, шумно детвора.

Стояла школа на пригорке в густом заброшенном саду,
Точно медаль на гимнастерке у всей округи на виду.
Деревья школу окружали, как полуостров, с трех сторон,
А на восток поля бежали до леса, глаз ласкал простор.

В деревне нашей много было густых заброшенных садов:
Сад Логинова, Кудинова, Венцова сад и сад попов.
Какую службу сослужили они в голодную весну!
Дичками – зеленью кормили, скот ел душистую траву.

Когда – то в их зеленых чащах тянули трели соловьи.
Тут барышни в роскошных платьях свои оставили следы.
Два дома только сохранились до наших дней – лишь два гнезда,
В них поколеньями учились другого рода господа.

Свидетелей живых не стало той небывалой красоты,
А наше детство увидало кусты, крапиву, лопухи.
Спешишь, бывало, на уроки, бежишь по Красному мосту,
Зовет тебя звонок далекий и ты ныряешь в гущину.

Теряется в кустах тропинка, траву мнешь резвою ногой,
И только горькие осинки одни шумят над головой.
Сердечко бьется, словно птичка, скорее к солнышку, к теплу,
А в классе с книжкиной странички Мальчиш уходит на войну.

Воистину, не понаслышке, мы узнавали про войну.
Из Дома детского мальчишки рассказывали про беду.
Осиротевших, горемычных, их привезли в тот самый дом,
Что Кудиновым назывался. Стоит он, кстати, до сих пор.

Тогда мы только и узнали, что кроме наших пацанов,
Есть белорусы и армяне, евреи, немцы и цыгане, –
Все не из маменьких сынков. От наших сильно отличались
По смелости и по уму. Их деревенские боялись
Дерзить не смели никому.

Три года снами проучились, тянули общую нужду.
Частенько дрались и мирились, влились в единую семью.
Способные ребята были: лепить умели, рисовать,
Костюмы себе сами шили, могли и петь, и танцевать.

Как наши матери любили их утренники, вечера!
Все до одной готовы были смотреть и слушать до утра.
В дыханье зимнем теплится тот несказанный свет:
«Я ландыш, как вы видите, белее меня нет».

Сквозь годы лица светятся, поет одна семья:
– Ленинград мой! Милый брат мой! Родина моя!
Нам память щедро возвращает все то, чего давно уж нет.
Вошел посыльный, возвещает: – Детдомовцы, все на обед!

С проверкою неоднократной чиновник важный прикатил.
Отчетностью своей бумажной детей досыта накормил.
Ребята с места повскакали укладывать учебный скарб,
Поспешно ложки доставали из-под обмоток – вот сервант!

В войну мы часто голодали, им голодней было вдвойне.
Картошку мерзлую искали на огородах по весне.
Как на охоту выходила команда с палками в руках:
В промоинах картошка стыла – корабль, дрейфующий во льдах.

Лед тонкой палкой разбивали – и вот трофей уже в руках.
Костерчик скудный разжигали у всей деревни на глазах.
Опередить их я старалась, с утра с ведром на «полегон».
Добыча редко доставалась. Атака шла со всех сторон.

Была однажды очевидцем, как Подъяпольский Витька съел
Живого бута луковицы, даже в снегу он их узрел!
Старухи многих не любили: – Вот понаехала шпана!
На старшеклассников грешили: прошел налет на погреба.

И мы не каждого любили, боялись, что греха таить.
Не принесешь поесть – дразнили, раз плюнуть – сдачу получить.
А многих просто мы жалели. Все приносили, что могли.
На печке приношенья грели, картошку, свеклу в ней пекли.

А иногда и так случалось, не друг ты, коли не принес!
И тут же дружба обрывалась, к чертям летела под откос.
Как живо, ясно представляю всех тех голодных пацанов.
Стоит весь класс перед глазами, звучит вся запись голосов.

Сижу за партою немая: буравит спину мне цыган,
Одно твердит, не уставая: «Дай семок. Семок дай!»
А где их взять? Сама не знаю, (погиб под снегом урожай)
Рука лиловая срывает платок мой, рвет напополам.

Платком тем мама дорожила, на выход только берегла,
Один раз в школу одолжила, и вот – случись со мной беда!
Как неутешно я рыдала! Что делать мне с таким платком?
Полоски в тряпки закатала и спрятала за сундуком.

Всю ночь я думала – гадала: беды такой не утаить.
Иголку с ниткою достала, пыталась полосы пришить.
Суровой нитка оказалась, шов тотчас выгнулся горбом.
И тут я сразу догадалась его прогладить утюгом.

Утюг заржавленный, чугунный приданым маминым служил.
Дождался. Человек преумный углями чрево загрузил.
Утюг порядком накалился. По шву им раз – другой, рывок.
Из чрева уголек свалился, дыру огромную прожег.

Вы спросите: – Что дальше было? Мысль не томилась за горой.
Потоньше нитку раздобыла и… штопать тою же иглой
Крест- накрест нитки уложила, весьма довольная собой,
Платочек вчетверо сложила в сундук и – за дверь, за водой.

Недели три прошло. Забыла я об истории такой.
Однажды я бычка поила воскресным утром под горой
Домой уж в гору поднимаюсь. Навстречу мне сестра идет.
– Вот, наконец, ты и попалась. Беги скорей! Там мама ждет!

Подумала: – Наверно, мама с собою на базар возьмет.
– Она за все твои проделки тебе по шее надает.
В уме я мигом просчитала свои поступки и дела
Вины ни в чем не увидала, была, как зеркальце, чиста.

Дверь беззаботно открываю: у печки мама – вся в слезах.
Как током сердце пробивает: платок израненный в руках…
Изрядно мне тогда досталось, (иначе не могло и быть)
Вещь на дороге не валялась, ее без денег е купить.

В тот день себе дала я клятву, что, когда вырасту большой,
Куплю на первую зарплату платок красивый, расписной.
Пусть мама носит и гордится: – Вот дочь какая у меня!
И будет чем ей отличиться от всех подружек из села.

Свою мечту осуществила в пятидесятые года.
Зарплат в школе получила, домой посылку собрала.
Платков я накупила разных, расцветок всех и всех сортов:
Простых, батистовых, атласных, с каймой, с цветами, без цветов.

Но до сих пор в глазах играет таджикский дорогой платок
С изнанки радугой сияет, с лица – российский василек.
Совет подруги дали маме: пожертвовать его попу
Пускай расстелют его в храме у прихожанок на виду.
И вышло так, что я купила для Божьей матери платок.
Вот почему я не забыла того цыгана тот урок.

Часть 5. Мать

Далеких лет воспоминанья… Как вы легки и тяжелы!
В вас радость смелого дерзанья и грусть несбывшейся мечты.
В час одиночества, ночами, когда бессонница шалит,
Я много думаю о маме, она со мною говорит.

Она мне видится такою: высокой, стройной, молодой.
С работы луговой тропою бежит, торопится домой.
А я у дома на пригорке вся в ожидании сижу,
От солнц летнего ручонку защитным козырьком держу.

Как только маму мы встречали (давным-давно готов был стол).
Меню годами не меняли: картошка с луком, огурцом.
О хлебе даже не мечтали, его не видели лет пять.
И чаю сладкого не знали. Колодцев тьма – не исчерпать.

Усталость маму с ног валила. Минут хоть двадцать отдохнуть.
Все разбудить ее просила, как бабы на поле пойдут.
Покой мы мамы охраняли, на улицу тихонько шли.
Дозор свой зоркий выставляли, чтоб бабы мимо не прошли.

Они на горке появлялись. Блестели косы и крюки
Издалека в глаза бросались кипенно – белые платки.
На караул с поста срывался, летел, как пуля, в тихий дом
И сам без меры удивлялся: - Все тихо, никого кругом.

А мама – бодрая, живая, давно готовая в поход,
Как будто и не уставала, стоит, наказы раздает.
Косила мама, рожь вязала и молотила на току.
Зерно ночами охраняла. Домой являлась лишь к утру.

В колхозе на быках пахала, сгребала сено на лугу,
Стога душистые метала. Не знала слова «не могу».
На чистку леса уходила, возила на зиму дрова
И за телегами ходила. В детдоме прачкою была.

Зимой и пряла, и вязала, обновки шила всем сама.
Помощников совсем не знала. Всем праздник делала одна.
Зимой и летом – одним цветом. Всегда в натуге трудовой.
И с нами, четырьмя при этом, осталась в 30 лет вдовой.

Отца искала четверть века, а он про то и не узнал.
В 42-м, в сраженье где-то погиб он, без вести пропал.
И потому двойную ношу мать на плечах своих несла.
От жизни ничего хорошего она уж больше не ждала.

Какой бывает вдовья доля мы без потов знали все.
Но не сломило ее горе – вдов было много на селе.
Бывало, крыша прохудится (солому бурей унесет)
Соседу надо поклониться. Нет, на поклоны не пойдет.

Полыни ворох натаскает, страх пересилив и себя,
«Прорехи» штопает, латает, и все – до первого дождя.
И снова крыша прослезится, прогнется потолок горбом.
В осинник мама устремится махать до пота топором.

Осинки срубит и подтешет, на балку выложит рядком,
С навозом глину перемесит – и мы под новым потолком!
Глядишь – и погреб обвалился. Расчистить надо, подровнять.
Навес над ним перекосился – все надо заново менять.

Как жаль, что Бог ей не дал сына. Парнишка стал бы помогать.
А мы помощники какие? Что от девчонок ожидать?
А были мы тогда такие: росла в нас сила за столом,
Когда хлебали щи пустые из общей чашки вчетвером.

Смотрела мама и вздыхала: – Как ей ораву прокормить?
С краями чашку наливала: добавки начали просить.
Однажды мать в сердцах сказала: – Загнусь я с вами, пропаду.
О где ты, Матерь Пресвятая? Взяла бы хоть из них одну..

Ее слова попали в точку. И Божья Матерь тут как тут –
Все услыхала. Любу, дочку, уже на кладбище несут.
Но смерть за ней давно ходила. Девчонка так была слаба,
Все кашляла ез перерыва до ночи с самого утра.

А если буря завывала иль дождь холодный в стекла бил,
Она особенно стонала, как будто кто ее избил.
Врачей тогда село не знало, а патронажная сестра
За малокровие считала болезнь, что с легкими была.

Однажды буря перестала. На солнце начал снег блестеть.
Она сказала: – Вот бы, мама, в денек такой мне умереть…
Как умирают, я не знала. На печке спали мы рядком
И вдруг свозь сон я услыхала: зацокал кто-то языком.

Я быстро маму растолкала и лампы подняла фитиль.
Сестренка на спине лежала… Взгляд в бесконечность уходил…
Мы за руки ее хватали, за ноги стали тормошить,
И все просили, умоляли нас не бросать, не уходить…

Себя от горя потеряли: что делать нам – никто не знал.
И только ясно сознавали, что жизни той пришел финал.
Примета есть у нас такая: коль крест нательный кто найдет,
Того, считай, беда большая уж недалеко где-то ждет.

А маме, словно в наказанье, везло на разные кресты.
На огороде, на дороге могла их запросто найти.
Весною огород копала. Из черноземного пласта
На солнце что-то засверкало. Разбила ком – там два креста.

Стояла мама, удивлялась: один блестел, как серебро.
В руках держала и ругалась, опять ей Бог послал «добро».
И вспомнился ей поневоле давнишний и кошмарный сон:
Лежал покойник в нашем доме, ее послали за крестом.

От щедрости своей великой вручил ей некто два креста
Один тяжелый, темноликий. Другой – с распятием Христа.
С крестами мама в дом вернулась, покойнику их подает…
Рука к распятью потянулась, а крест тяжелый не берет.

Нам сон тот мама рассказала, когда сестра была жива.
Беды ничто не предвещало. В обычном русле жизнь текла.
И я совсем не ожидала, чтоб стал пророческим тот сон.
Когда сестренка умирала, меня послали за крестом.

Я за иконой их искала. От страха чуть не умерла.
Взяла, что под руку попало, и крест тяжелый принесла.
Над умирающей склонились мы с неугодным тем крестом.
Во взгляде тусклом отразились и недовольство, и укор.

И мама тотчас догадалась сменить тот крестик на другой,
Чтоб дочь довольная осталась, идя навечно в мир иной.
Она лежала, точно льдинка. Закрыт был плотно левый глаз
Из глаза правого слезинка ей на подушку сорвалась.

Так Божья Матерь угодила: одну из четырех взяла.
В дорогу чадо проводила мать – горемычная вдова.
Была погода – ни ветринки. За гробом шли мы, как в кольце.
Лежали редкие снежинки на мертвом  мраморном лице.

Как я боялась прикоснуться к навек заснувшему лицу!
И как хотелось мне вернуться к благополучному концу.
Чудес на свете слишком мало. Землей засыпан белый гроб.
В истошном крике бьется мама, тот крик на части сердце рвет…

Когда мы с кладбища вернулись в кирпичный наш угрюмый дом,
Мы снова в горе окунулись, садясь за поминальный стол.
Соседи что-то подавали, упрашивали есть силком.
Мы слезы горькие глотали, мешал застрявший в горле ком.

Как ясно помню – пол был вымыт, и пахло терпкою сосной.
Все говорило: мир покинут. Ушла сестренка в мир иной.
Нас горе всех объединило. Все стали ласковей, добрей.
И только Бога я молила, чтоб смерть не трогала детей.

Чуть больше года в своем доме мы жили после похорон
По маминой и Божьей воле наш «ветеран» пошел под слом.
Нас одолели холод, сырость. Боялись в избу заходить.
Как будто кто, скажи на милость, хотел нас за руку схватить.

И до сих пор одно мне снится: вот ночью к дому подхожу,
Там кто-то плачет и стучится, а я ключи не нахожу.
С разбега на дверь налегаю… И вижу гроб, в нем бренный прах
Назад от страха выбегаю… Нет прыти, резвости в ногах.

В кулак всю волю собираю: за мной погоня…я лечу,
Невидимая ловит сила, ее с молитвами крещу.
Машу, как крыльями, руками, взмываю в небо высоко
И божьи небеса кругами черчу свободно и легко.

А наяву все проще было: ушли в соседнее село,
Пустили маму на квартиру, хоть тут немного повезло.
Была избушка неказиста: крылечко, сени, три окна,
А главное, светло и чисто. В задворках яблонька цвела.

И пусть зимою вьюги пели, нас не страшили холода
Дожди над крышею шумели, нас не пугала и вода.
Душа как будто обновилась. Легко на сердце, хорошо.
Я с детством за руку простилась. Оно довольное ушло…